Любовь карьериста

    АНДРЕЙ ГАМАЛОВ    

Пока ты была со мною, я знал, что я существую

    Это была та периодически случающаяся, но все-таки редкая ситуация, когда отлично заточенная коса с размаху налетает на чрезвычайно твердый камень. На благо русской литературы, случилась роковая и знаменательная встреча: в своем роде идеальный, архетипический мужчина (бешеная энергетика, талант, целеустремленность, остроумие, расчет, тщеславие) столкнулся с классическим типом столь же архетипической красавицы (р-р-роковая внешность, талант, низкий голос, искушенность, обаяние, естественная и непреднамеренная лживость). Встреча с художницей Мариной Басмановой оказалась в жизни Бродского главной.

    И как все основные вехи его жизни, пришлась на год с двойкой на конце.

    Сам он считает, что начал писать более или менее хорошие стихи именно с шестьдесят второго (тогда же его привели к Ахматовой). Знакомство с Мариной, которая была двумя годами старше Бродского, произошло в большой дружеской компании в феврале. Как все богемные романы тех времен, этот развивался стремительно: практически никакой прелюдии, бурное взаимное увлечение и почти неизбежное расставание. Надолго связывать свою судьбу с кем-либо Марине вовсе не хотелось. Бродский, однако, оказался совершенно не готов к таким отношениям. Ему нужно было все и навсегда. Очень может быть, получив немедленное согласие, он тут же охладел бы к своему идеалу - но Марина тем и удерживала его около себя, что никогда не принадлежала ему вполне. Чрезвычайно сильное физическое притяжение накладывалось на вечную враждебность, подозрительность, желание отомстить за все унижения - в общем, классический и очень плодотворный сплав любви и ненависти. Это ведь обращено к одному и тому же лицу:

    Я был только тем, чего

    ты касалась ладонью,

    над чем в глухую, воронью

    ночь склоняла чело.


    Это ты, горяча,

    одесную, ошую

    раковину ушную

    творила, шепча.

    И -

    Двадцать лет назад ты питала пристрастье к люля и финикам,

    Рисовала в блокноте тушью, немного пела,

    Развлекалась со мной - но потом сошлась с инженером-химиком

    И, судя по письмам, чудовищно поглупела.

Красавица и поэт

    Фактическая канва их романа богата ссорами, размолвками и бурными примирениями. Сбегов и разбегов бывало до двадцати в год. Бродский познакомил Марину с Ахматовой, и та немедленно узнала в ней femme-fatal в лучших традициях серебряного века. Ахматова тоже понравилась Басмановой чрезвычайно - Марина постоянно рисовала величавую старуху в своем неизменном блокноте.

    - Что вы хотите,- добродушно рассказывала мне о Басмановой одна замечательная женщина, ныне корреспондентка Би-би-си.- Они все тогда влюблялись в красоток. Она и была красотка совершенно в духе тех времен: черные как вороново крыло волосы, всегда постриженные шлемом, каре, полные губы, взгляд сквозь собеседника... В стихах его, я думаю, она не понимала ровным счетом ничего. Ей нравилось, как он сходит с ума,- у него это очень темпераментно выходило, не без самоподзавода, конечно. Мне кажется, она никогда не принимала его слишком всерьез и сильно удивилась американской славе.

    Способность возлюбленной держать влюбленного поэта на коротком поводке лучше всего охарактеризовал сам влюбленный поэт в "Речи о пролитом молоке":

    Что до меня, то моя невеста

    Пятый год за меня ни с места.

    Где она нынче - мне неизвестно.

    Правды сам черт из нее не выбьет.

    Она говорит: "Не горюй напрасно.

    Главное - чувства. Единогласно?"

    Спит она, видимо, там, где выпьет.

    Говорят, что любимые словечки невесты воспроизведены тут со стенографической точностью. Колебания ее, впрочем, можно понять: положение Бродского было крайне шатким. Ничем, кроме комнаты в коммуналке (рядом жили родители), он не владел. Публикации откладывались. Заокеанская слава не приносила заработка. Иногда американцы привозили или присылали джинсы, джинсы у Бродского всегда были фирменные. Но и только.

Норенская зима

    А ведь именно Басманова в конечном итоге, сама того не желая, стала одной из главных причин ареста Бродского в 1964 году (конечно, именно с этого ареста началась его всемирная слава, но и сердечная болезнь, и нервные срывы пошли оттуда же). О намерении властей арестовать Бродского и раскрутить на его примере новую статью УК - о тунеядстве - было хорошо известно, шла газетная кампания. Бродского стали спасать, срочно вывезли в Москву, где попытались положить в психиатрическую больницу, но он умолил забрать его оттуда: больница была хуже тюрьмы. Потом его поселили у себя Ардовы, но он сбежал. И причиной этого бегства в Петербург была именно неуверенность в Марине: он не знал, как она там, верна ли ему... В результате в феврале 1964 года Бродского арестовали, судили и сослали на четыре года под Архангельск.

    Деревня Норенская вошла теперь в историю мировой поэзии чуть ли не наряду с Болдином - и то сказать, Бродский написал там лучшие свои стихи. Кстати, к чести его будь сказано, и во время процесса, и в ссылке он вел себя безупречно, отважно, с достоинством и иронией перенося испытания. Тогда, во время ссылки, безупречно повела себя и Марина. Многие, правда, склонны были толковать ее поведение с прагматической точки зрения: "Она увидела, что он входит в моду и что ей, как жене декабриста, надо быть с ним: это стильно". Так или иначе, Марина Басманова приехала в Норенскую, и начался счастливейший период в жизни Бродского - не зря сочинения того времени назывались так радостно: "Песни счастливой зимы", "Ломтик медового месяца", "Из английских свадебных песен".

    Невзирая на необходимость ежедневно выходить на работу, несмотря даже на лютые зимы (у гостей, навещавших Бродского и спавших на полу, волосы примерзали к доскам), именно эти месяцы с Мариной оказались самыми безоблачными за все десять лет их очных и двадцать лет заочных отношений. Марина, впрочем, вскоре уехала, и снова началась для Бродского пытка неизвестностью. Лишь через полтора года после ареста он был амнистирован (сказалось заступничество многочисленных друзей) - после чего смог вернуться в Ленинград.

Сын

    Он произвел на друзей впечатление весьма сложное: с одной стороны - чрезвычайно поздоровел физически (любил на одних руках карабкаться по решеткам знаменитых ленинградских садов), с другой - очень сдал психически: нервничал, бегал по комнате, ни одной фразы не договаривал до конца. Роковой надлом, из темпераментного, горячего и нервного Бродского сделавший ту почти статую, каким знали его друзья зрелых лет, произошел двумя годами позже, в шестьдесят шестом, когда между ним и Мариной наметился окончательный разрыв. Впрочем, еще два года отношения продолжались по инерции. А инженер-химик, о котором так уничижительно отозвался Бродский, был не кто иной, как поэт "ахматовского кружка" и недавний друг Бродского Дмитрий Бобышев.

    Бобышев, названный "инженером-химиком" по причине своего химического образования, являл собой полную противоположность Бродскому. Русский во всем, от типичной "добро-молодеческой" внешности до славянофильских, почти почвеннических взглядов, он даже немного печатался. Будущее его казалось более надежным, истерик в духе Бродского он не закатывал - можно понять и выбор Марины, и ненависть оскорбленного поэта. Впрочем, Марина не ужилась и с ним.

    Среди всех этих срывов, разрывов, схождений и расхождений она в 1968 году все-таки родила Бродскому сына - никак при этом своих отношений с поэтом не оформив и отвергая любые его попытки построить какую-никакую семью. Бродский никак не вписывался в советский социум, положение его к тридцати двум годам становилось критическим - он жил по-прежнему с родителями, не печатался, еле сводил концы с концами, тогда как на Западе его считали главной надеждой русскоязычной поэзии по обе стороны океана. Можно себе представить, как он, уже зрелый и вполне рациональный человек с грандиозным потенциалом жизнетворца и жизнеустроителя, тяготился безденежной и подпольной жизнью в коммуналке. Он, как всякий большой и настоящий талант, был отнюдь не рожден для подполья. "Скучен вам, стихи мои, ящик!" - повторял он вслед за своим любимцем Кантемиром. Неопределенность в отношениях с вечной невестой, матерью его сына Андрея Басманова, тяготила его особенно сильно - и он мстил Марине и судьбе беспрерывными романами, в которых страдающей стороной были, как правило, женщины. В этом и заключается вечный парадокс: любишь одну, но мстишь другой.

Буря и натиск

    Лиза Апраксина, ставшая впоследствии женой Олега Даля, вспоминала о своем коротком, но бурном романе с Бродским: "У него был очень своеобразный способ ухаживания. Он налетал стремительно, сразу назначал свидание и говорил, что лучше всего познакомиться можно во время ночной велосипедной прогулки. Ночью он действительно появился под моим окном с велосипедом, мне стоило большого труда уговорить его зайти к нам, выпить кофе... Сидя у меня на балконе белой ночью, он немедленно начал очень громко читать стихи. Я испугалась, что он всех перебудит, но когда выглянула - увидела, что внизу тихо стоят несколько человек и внимательно его слушают..."

    Эти романы Бродского в большинстве своем оказывались короткими, мало что дающими уму и сердцу. В волнение он приходил по-прежнему только при упоминании о Марине. Тем не менее до своего отъезда он успел обворожить нескольких первых красавиц Москвы и Петербурга, с особенным удовольствием сосредоточивая свои усилия на женах приятелей. И несколько семей разбил - ничуть не мучаясь совестью. Его в свое время не пожалели - с какой стати должен кого-то оберегать он?!

    Бродский уехал бы раньше (предложения такого рода он получал с конца шестидесятых) - но он все тянул и медлил, надеясь, что Марина вернется, что она по крайней мере разрешит ему видеться с сыном... Только поняв, что отношения исчерпаны, он наконец уехал в самом начале лета 1972 года. Отношения с Мариной из главного сюжета его жизни превратились в главный сюжет его лирики - тема прощания с Мариной и сыном стала вечным самоподзаводом, безотказным поводом для лирического делириума. Он обратил минус в плюс. То, что не сложилось в жизни, может стать вечным источником, питающим искусство. После расставания с Мариной Бродский написал о ней вдвое больше, чем до: то ли пытался таким образом компенсировать прекратившееся общение, то ли просто на расстоянии она стала казаться лучше.

    Между тем женщин в его жизни после отъезда меньше не становилось: он пользовался популярностью и среди западных слависток, которым в новинку был метод "штурма и натиска", и среди студенток. Он оказался отличным филологом: большинство его выпускников сделали хорошую академическую карьеру. Бродский заставлял их читать гигантский массив литературы, начиная с шумерского эпоса и кончая Мандельштамом, но рассказывал увлекательно и темпераментно, а на полях письменных работ неразборчивым прямым почерком писал точные и остроумные замечания. Правда, о своих тогдашних пассиях он отзывался вовсе уж уничижительно: так, в эссе "Посвящается позвоночнику", описывая мексиканский конгресс поэтов, свою спутницу он называет ни много ни мало "моя шведская вещь". Впрочем, с одной женщиной, англичанкой, он прожил - опять-таки сходясь и расходясь - больше шести лет и как будто даже привязался к ней (она же была в него влюблена беззаветно и жертвенно), но потом все равно порвал. Любыми отношениями рано или поздно начинал тяготиться.

    Присутствие другого существа в доме временами раздражало Бродского до невроза. У него бывали периоды депрессии, болезненных страхов, отчаяния - плата за ту лихорадочную деятельность, которой был заполнен весь его день. Помимо преподавания, которое он оставил лишь к пятидесяти годам, он нес множество нагрузок - сначала просто как один из ведущих американских поэтов, затем как поэт-лауреат - звание, присваиваемое лучшим стихотворцам США сроком на год и сопряженное с бесчисленными консультативными и рецензентскими обязанностями... Бродский просматривал рукописи, рекомендовал поэтов в журналы, пристраивал переводы, не забывал русских друзей, посещал множество конгрессов и семинаров, дружил с другими будущими нобелиатами - Уолкоттом и Хини - и не забывал там, где надо, восхищаться их текстами. Для долгих и серьезных отношений нужно было время и душевные силы - и того и другого навалом было в Ленинграде, но теперь дай Бог было выкроить час в день на собственно литературу. Да и к чему? Еще в семьдесят втором Бродский написал хрестоматийное: "Дева тешит до известного предела, дальше локтя не пойдешь или колена. Сколь же радостней прекрасное вне тела: ни объятье невозможно, ни измена!" При всем при том объятия иногда случались - просто потому, что были нужны, но привязываться и привязывать себя Бродский запрещал - и себе, и возлюбленным.

    К старости он смягчился, подобрел и начал наконец тяготиться изоляцией, в которой пребывал, несмотря на славу и толпы поклонников. "Видишь, ты все-таки выиграл, все к лучшему",- сказал ему Кушнер, встретившись с другом после семнадцатилетней разлуки. "Не думаю,- сухо ответил Бродский.- Тебе было лучше". "Мне? Я преподавал в вечерней школе, переводил для заработка... Кроме того, у тебя Нобель..." "Зато тебе было кому позвонить",- был мрачный ответ.

"Я - Иосиф, она - Мария"

    В 1989 году Бродский женился на красавице Марии, итальянке русского происхождения,- и этот роман радикально отличался от всех предыдущих. В отличие от большинства его избранниц, в Марии нет ничего от женщины-вамп. Это красота милосердная, почти идиллическая, и в характере жены Бродского тоже не было ничего от подруг его ленинградской юности с их русско-советской, достоевско-коммунальной изломанностью. Это было долгое заочное знакомство, интенсивная переписка, результатом которой стали несколько совместных поездок в обожаемую Бродским Венецию. Над собственным браком Бродский любовно иронизировал: "Я Иосиф, она Мария, посмотрим - кто-то родится". Отношения с женой (младше его тридцатью годами) складывались идеально: Бродский признавался, что сам удивлен переменами в собственном характере. Он помягчал, полюбил новое устройство дома, а когда родилась дочь Анна - нашел, что именно в ней наконец воплотился тот идеал женщины, по которому они с друзьями так тосковали в юности. Прежде ему казалось (в чем он неоднократно признавался), что уживаться можно только с любимым котом Миссисипи,- теперь, в своем семейном доме, он был наконец счастлив, и это сказалось даже в стихах: из них время от времени исчезал космический холод, появлялась невиданная прежде кроткая и умиленная интонация. А главное - с начала девяностых Бродский уже не пишет стихов к М.Б.

    В середине девяностых к Бродскому ненадолго приехал его сын Андрей. Они не понравились друг другу. Сын заранее был настроен против отца, и тот факт, что именно к нему обращено замечательное стихотворение "Одиссей - Телемаку", трогал его очень мало. Бродский был более всего смущен тем, что литература совершенно не интересует его сына, столь похожего на него внешне, да и в характерах наблюдалось некое сходство. "Это тот же Иосиф, но без его таланта и одержимости",- заметил друг Бродского.

    Сын по-прежнему живет в Петербурге, стихов не пишет, об отце не говорит. Марина Басманова избегает встреч с журналистами и живет замкнуто. Бродский похоронен в Венеции, его дочь растет и много читает по-русски. Впрочем, все эти факты и вообще любая конкретика мало кого должны бы, по идее, волновать: "Необязательно помнить, как звали тебя, меня"...

    Как бы то ни было, от одного из самых бурных, трагических и странных романов в русской литературе остались подлинно великие стихи: "Пока ты была со мною, я знал, что я существую... Кто был все время рядом, пока ты была со мною?"

    При подготовке публикации использовались фотографии из книги "Иосиф Бродский. Большая книга интервью" ("Захаров", М., 2000). Редакция приносит благодарность Ольге Тимофеевой за предоставленные фотографии.

Конец статьи

На главную страницу
©1998-2000
"Карьера"
Оглавление